Антон Чехов умер в 1904-м, через три годы после публикации и первой постановки пьесы "Три сестры". Он, в отличие от своей жены Ольги Книппер, которая прожила еще 55 лет, не узнает, ни про две русские революции, ни про трагические события, которые захлестнут страну дальше. А как сложилась бы судьба его героинь – Ольги, Маши и Ирины? Об этом – в спектакле Эдуарда Боякова по пьесе Наталии Мошиной. На премьере сиквела "Трех сестер" побывал корреспондент "Дни.ру".
Сразу скажем: в Москву, куда так стремились, сестры Прозоровы, попала, помотавшись по заграницам с мужем из какого-то Наркома, только Ирина. Другие же так и остались в ненавистном губернском городке, "где люди едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничеством". Ольга станет директором гимназии, переболеет брюшным тифом. Ирина устроится в городской управе, потому что "жить на что-то надо". Маша в 1905-м бегала "со всякими прокламациями, – так, что бедного ее доброго мужа в полицию таскали и из лучшей гимназии попросили". Борис – сын невестки Натальи – погибнет на фронте.
Собственно, Наталья и рассказывает нам про все эти события. Сама же она теперь – уборщица в Художественном театре, где в 1940 году Владимир Немирович-Данченко поставил "Три сестры". На сцене – декорации из того легендарного спектакля. А главные действующие лица здесь статичны и бессловесны – давно стали памятниками в прямом и переносном смысле этого слова. Живая только Наташа, которая в свое время вышла замуж за брата трех сестер. Всех в итоге пережила и теперь рассказывает о том самом будущем, которого они так ждали.
"Наступило, девоньки, ваше грядущее. Столько вздора вы про него болтали. Но все-таки прав оказался тот бедный глупый барон, когда говорил, что через тридцать лет работать будет каждый. Это да. Это сбылось. ", – обращается к уже умершим сестра Прозоровым Наташи. И продолжает тереть шварой сцену.
А попутно срывает с этих сестер маски, называя Ольгу, Машу и Ирину "инфантильными, эгоистичными, злыми пустоцветами с бесконечными разговорами ни о чем".
Действительно, критика часто представляла чеховских героинь как эдаких воздушных, неземных, нежных, романтических созданий. Долгое время и в сознании Наташи они были такими же – "яблоневый цвет в утренней дымке". "Я представила, как... на террасе в плетеных креслах – должны же там быть плетеные кресла? – у круглого, под ажурной скатертью, стола будут встречать те трое. У одной обязательно на коленях сборник стихов – что-нибудь самое современное и странное, какой-нибудь Бальмонт, – и она только что негромко читала вслух, а две другие внимали, устремив взоры вдаль. И вот они уже представлялись мне бальмонтовскими серебристыми лилиями, распустившимися средь болота и шелестящих камышей... В общем, глупость несусветная. Как впоследствии оказалось, никаких плетеных кресел и ажурных скатертей там не водилось".